Над седой равниной моря глухо воют циклотроны. Между тучами и морем буря мглою небо кроет, обдавая содержимым.
То крылом волны касаясь, то по кровле обветшалой, я пришел к тебе с приветом, пряча твердый рог в каракуль.
Как вчера, пришел я снова, у меня в душе Жар-Птица. На меня весельем веет. "Где сортир, прошу прощения?"
Силу гнева, пламя страсти, если я чешу в затылке в тщетных поисках параши, слышат тучи в этом крике.
Чайки стонут перед бурей, в продуктовом - кот наплакал. И гагары тоже стонут над арабской мирной хатой.
Глупый пингвин с голым задом донимает инвалида, и смеется, и рыдает, рвет когтями бархат ложи. И не важно, чем он занят.
Все мрачней и ниже тучи из нескромныя ложбины, парус серый и косматый, Терек воет, дик и злобен.
Гром грохочет. В пене гнева входит Сталин с Джугашвили. Трубку он набил корою, красной ивовой корою. Закурил Владыка Жизни. Он весенней полон жаждой. "Черноглазую девицу все равно поставлю раком".
Входит некто православный, черной молнии подобный. А ведь он худеть не станет. Он наставником вам будет.
Вот он носится как демон с содержательным доносом - рассказать, что лес проснулся. И смущает глянцем плоти, с бороды вода струится.
Он давно усталость слышит, кипятится из-за пошлин. Но кричалки и вопилки - слушай, дядя - дар бесценный!.
Пахнет шипром с комсомолом...
Синим пламенем пылают палачи-пенсионеры. По листам затрепетало. Или это Во-би-вава? Или сладкое повидло? Не летит ли там Шух-шух-га? Что за шум, а драки нету?
- Эх, Цусима-Хиросима!
Это смелый Буревестник крыл последними словами. Он украл Священный Вампум. Он предшественник Тарзана!
- Ляжем в гроб, хоть час не пробил!